Категория | Геополитика

Загнанные в конфронтацию

Оставшиеся на свободе правозащитники теперь были озабочены уже не столько тем, как соблюдают власти советские законы, сколько судьбой своих арестованных коллег и диссидентов, осужденных властями, причем с явным нарушением советских и международных законов. Иными словами, деятельность правозащитников стала смещаться из правовой сферы в гуманитарную и информационную. Гуманитарная деятельность заключалась в материальной помощи политзаключенным и их семьям, а информационная — в сборе, печатании, распространении и передаче на Запад фактов преследований неугодных властям лиц, а также некоторых религиозных, национальных и культурных групп в СССР. Продолжал выходить, хотя и с перерывами, основанный 30 апреля 1968 года неподцензурный правозащитный журнал «Хроника текущих событий».

Поскольку первоначальная цель правозащитников — превращение Советского Союза в правовое государство — перестала быть для них актуальной политической задачей на обозримый период времени, то и их мотивации стали меняться. Из по большей части патриотических (служение Отечеству) они все больше становились чисто личностными — моральное противостояние «режиму», принцип «не могу молчать», а также — «продемонстрировать всему миру истинную сущность режима».

И здесь необходимо сделать комментарии насчет личностных мотивов и морального противостояния. Как мы писали выше, подавляющее большинство советских людей равнодушно приняло попытки правозащитников апеллировать к Конституции СССР. Поэтому (хотя и не только поэтому) советские правозащитники не стали частью какого-либо социального или политического движения. Борьба за право на свободу слова и на свободное распространение информации не имела в России легитимности — ни в культуре, ни в национальной традиции. Как ни парадоксально, но единственным источником ее легитимности была советская Конституция, отражавшая несоответствие между идеальной целью — коммунизмом и реальным общественно-политическим и экономическим строем, сложившимся в послеоктябрьский период и имевшим мало общего с доктринерским марксовым коммунизмом. И в государстве традиционного типа, каковым, по существу, являлся Советский Союз, Конституция была не столько правовой, юридической категорией, сколько декларацией, вроде Всеобщей декларации прав человека, а также национальным символом, как, скажем, Гимн Советского Союза.

Недавнее же суждение А.Ю. Даниэля о том, что создание Инициативной группы было «попыткой создать в стране ячейку гражданского общества — не политическую, а гражданскую альтернативу режиму» (Даниэль А.Ю. Они прошли свой крестный путь. Инициативная группа// Правозащитник. 2000. № 1), совершенно безосновательно. Никакой «ячейки» гражданского общества на защите свободы слова (а позже — свободы эмиграции) построить невозможно. Разве что создать узкие группки, формирующиеся вокруг харизматического и авторитетного диссидента, как, например, окружение А.Д. Сахарова и Е.Г. Боннер, или компаний, описанных в книге Л.М. Алексеевой «The Thaw Generation» (Поколение «оттепели»). Замкнутые на себе, оторванные от народа (как не любят «демократы» и «либералы» слово народ!) и абсолютно чуждые его повседневным интересам и нуждам, эти группы не имели никакого веса и влияния в советском обществе, если не считать ореола «народного заступника», который стал складываться в 70-е годы вокруг имени А.Д. Сахарова, о влиянии которого на власть ходили легенды.

Практическим же содержанием правозащитной деятельности в 70-е годы стала систематическая дискредитация советского государства путем противопоставления Конституции СССР, советских и международных законов практике советских правоохранительных органов. Результатом такой деятельности должен был стать подрыв веры советских граждан в «легитимность» советского государства. Вот «болевые» точки, по которым били правозащитники:

— советское государство нелегитимно, поскольку оно антиконституционно, так как систематически нарушает Конституцию и законы СССР;

— оно нелегитимно, поскольку оно аморально, так как постоянно лжет, отрицая факты нарушений властями собственных законов;

— оно нелегитимно, поскольку несправедливо, ибо преследует тех, кто говорит правду и взывает к справедливости.

Сами же по себе «основные права человека» не воспринимались как приоритетные и насущные не только «широкими массами», но и образованным классом, за исключением прозападной (в основном столичной) интеллигенции, регулярно слушавшей западные «голоса» и принимавшей за чистую монету ведущуюся «оттуда» пропаганду.

Короче, правозащитники не были «затребованы» ни народом России, ни его историей. Так что социальные и политические силы, которые могли бы быть заинтересованы в результатах деятельности правозащитников, следовало искать за пределами СССР, в тех странах, где миф о приоритетности «основных прав человека» перед социальными, национальными и общественными правами и ценностями внедрялся и поддерживался всей политической и экономической мощью правящей элиты.

Поэтому «совестью нации» ни правозащитники, ни даже академик А.Д. Сахаров не были и быть не могли. Как и нет оснований считать их противостояние советским властям моральным актом. Дело совсем в другом. Выступая в защиту советских законов, в защиту диссидента, несправедливо осужденного советским судом или посаженного в психушку, правозащитники поступали смело и мужественно, ибо шли на заведомый риск быть арестованными и осужденными. Но то обстоятельство, что следственные и судебные органы применяли в отношении диссидентов, правозащитников и других «нежелательных» для них лиц подлоги, показания лжесвидетелей, выносили им несправедливые обвинительные приговоры, ничего не говорит о «моральности» самих правозащитников. Ведь абсурдно же наделять «моральностью» того или иного политического деятеля (а правозащитники были именно политическими деятелями) по степени «прогрессивности» его политических взглядов, а не по нравственным критериям!

Постоянные преследования властями, необходимость конспирации выработали у значительной части правозащитников менталитет подпольщиков, ведущих неравную, но благородную борьбу с тоталитарным «большевистским» режимом. Для правозащитника-либерала партократическое советское государство — его партийные органы, КГБ, прокуратура — воспринималось как основной источник зла и несправедливости, совершаемых в стране. И, загнав себя однажды в угол конфронтации с властью, правозащитнику и диссиденту было психологически нелегко из него выйти.

Менялось отношение правозащитников и к проблемам страны, и даже к собственному народу, в своем подавляющем большинстве не поддержавшему правозащитное и диссидентское движение, хотя и выражавшему симпатии к «пострадавшим за справедливость». Все больший вес в деятельности правозащитников стали занимать проблемы свободы эмиграции — евреев, этнических немцев, религиозных групп. Да и сами правозащитники, как евреи-отказники, все больше отчуждались от своего народа, уходили во внутреннюю эмиграцию, а многие и во внешнюю — в Израиль, США, Францию, Германию.

О степени важности для правозащитников проблемы свободного выезда из страны можно судить по известному высказыванию самого авторитетного в 70—80-е годы правозащитника — академика А.Д. Сахарова о том, что основным правом человека является свобода покидать и возвращаться в свою страну. Эта точка зрения, разделяемая значительным большинством российских правозащитников, стала свидетельством окончательного разрыва российских правозащитников с их первоначальной «патриотической» ориентацией и перехода с конструктивных позиций на деструктивные, антигосударственные.

Действительно, в условиях, когда о возвращении в СССР уехавшего на Запад не могло быть и речи, настаивание на приоритетности права на свободу перемещения было равносильно поддержке эмиграции из Советского Союза, ее пропаганде. Ведь поддержка выезда на Запад без реальной возможности вернуться на Родину, в Россию, вела к «утечке мозгов», «работала» на геополитического и цивилизационного противника СССР — Соединенные Штаты Америки. Она поощряла эмиграцию из Советского Союза квалифицированных специалистов, способных конкурировать на западных рынках труда. Причем речь отнюдь не шла о защите «права на профессию»: ведь подавали на эмиграцию, как правило, прекрасные специалисты, занимавшие высокие позиции в науке, промышленности, медицине, искусстве.

В конкретных же политических обстоятельствах того времени речь шла об эмиграции советских евреев, а также о «репатриации» этнических немцев в ФРГ. Что же касается подавляющего большинства советских людей, не имевших «еврейских» или «немецких» корней, то для них эмиграция была практически невозможна, ибо израильские и немецкие власти посылали «вызовы» только своим этническим соотечественникам. И даже если удавалось переслать в СССР вызов этническим русским, то органы МВД не давали им разрешения на эмиграцию, если на то не было санкции КГБ, использующего «еврейский канал» для высылки из СССР неугодных ему лиц (диссидентов, «непослушных» писателей, отсидевших срок националистов и т.д.).

Хуже того, каждый этнический русский, оказавшийся в пересыльном пункте (Австрии или Италии), должен был для получения въезда в западную страну доказывать эмиграционным властям свою причастность к диссидентской деятельности либо предъявить документальные доказательства, что он преследовался в СССР по политическим мотивам. От еврея же требовался лишь документ (его паспорт или паспорта родителей), подтверждающий его принадлежность к «дозволенной» к эмиграции религиозно-этнической группе.

Так что борьба российских правозащитников за право на эмиграцию была на деле поддержкой борьбы за выезд из страны членов лишь одной-двух этнических групп — евреев и немцев (позже — пятидесятников). Эта деятельность правозащитников никак не может считаться борьбой за права человека, то есть правозащитной деятельностью, но лишь борьбой за привилегии для отдельных религиозно-этнических групп.

Поддержка российскими правозащитниками движения советских евреев за репатриацию в Израиль воспринималась и как солидарность с сионистским движением, имеющим четко выраженный националистический характер. Это обстоятельство, а также значительный процент евреев среди московских правозащитников создавали в народе и среди патриотической (то есть непрозападной) части российского образованного общества мнение, что российские правозащитники не представляют русский народ и, занимаясь выборочной защитой прав человека, выполняют национальный заказ мирового еврейского сообщества.

Формированию такого отношения к российским правозащитникам способствовала и поддержка их американскими еврейскими правозащитными организациями, как, например, либеральным «Union of Councils for Soviet Jewry», который выбрал в свой Совет директоров А.Д. Сахарова, В.К. Буковского и А.Д. Синявского. Большое влияние на администрацию США и на советскую Академию Наук имел американский Committee оf Concerned Scientists, состоящий из всемирно известных ученых (в подавляющем большинстве евреев) и оказывающий информационную, профессиональную, моральную, юридическую и материальную помощь советским ученым, преследуемым или лишенным возможности работать по специальности за свое «инакомыслие» или за желание эмигрировать из Советского Союза.

Не может быть случайным и тот факт, что единственной международной террористической акцией, которая вывела московских правозащитников на демонстрацию, был захват в 1973 году палестинскими террористами из организации «Черный сентябрь» израильской спортивной делегации. Тогда на демонстрацию протеста вышли не только московские евреи-отказники, но и правозащитники, включая чисто русского А.Д. Сахарова.



Комментирии запрещены.